Перейти к содержимому

Публицистика

Мой Быков. Слово о писателе и человеке

15.01.2015
Дмитрий РАДИОНЧИК, член Союза писателей Беларуси, Гродно

Почти половину жизни Василь Быков прожил в моем городе. В моей памяти со школьной поры живут сюжеты его повестей. «Альпийская баллада», «Знак беды», «Журавлиный крик», «Сотников», «Дожить до рассвета»...

Каков же он — мой Быков?


Об этом человеке написано невпроворот, много сказано и будет, наверняка, еще больше. Как из рога изобилия, не иссякает поток неоднозначных суждений, дискуссий, научных исследований, открытий. Очень важные, авторитетные люди были с ним лично знакомы, вместе работали, общались, дружили. И этим умножается их важность.  Творческая интеллигенция, национальная элита — их усилиями, подобно очагу, теплится память о нем, поддерживается народная любовь, любовь потомков, подобных мне выходцев из социальных низов. Ученые-литературоведы, историки-краеведы, общественники, литераторы, журналисты-эстеты... О нем и его наследии, несомненно, и впредь будут писать, спорить, полемизировать...  

Почти половину жизни Василь Быков прожил в моем городе. В моей памяти со школьной поры живут сюжеты его повестей. «Альпийская баллада»,  «Знак беды», «Журавлиный крик», «Сотников», «Дожить до рассвета»... Впервые тема войны предстала такой горькой и бесславной, а светлый образ советского человека неожиданно померк. Недаром, вторя своему кумиру, наш белорусский Хемингуэй называл себя «представителем убитого поколения». Созданные им сюжеты ошеломляют невероятной глубиной психологизма. Ведь и сам Образ автора поразительно глубок и для меня во многом трагичен.

Каков же он — мой Быков?

В одном из своих интервью о войне Василь Быков обронил фразу: «Во время войны, как никогда, обнаруживалась важность человеческой нравственности, незыблемость основных моральных критериев». В этом весь он — известный белорусский писатель-фронтовик, автор повестей из моего школьного детства, который мастерски изобразил человеческую мораль в разрезе, если можно так выразиться, во всей красе. Конечно, он был первым в своем роде. Конечно, в этом просматривалось некое донкихотство. Как минимум. Банальная, на первый взгляд, тема совести побудила его читателей лихорадочно прильнуть к его книгам, как к зеркалам; стала серьезным испытанием силы духа, тестом для общественной морали. Неслучайно благодаря прозе Быкова, в моем юношеском сознании, словно колокол, грянул мотив конечности бытия, а следом вползла жгучая внутренняя тревога, что не утихнет, видно, уже никогда. Автор и читатель заочно нашли друг друга, а несовершенство мира послужило логичной декорацией.

...Лучше бы мой Быков остался там, в беззаботном и шумном, как школьная перемена, советском детстве.

Война стала частью его самого и растянулась на всю жизнь. Ранения, полученные на фронтах Великой Отечественной, как выяснилось, были лишь прелюдией. Только впоследствии стало ясно, каких невообразимых, нечеловеческих страданий стоит борьба за пресловутую «незыблемость моральных критериев». Жестокой платой за всенародный успех и мировую известность стали презрение критиков и неприязнь коллег.

 

Тогда давно в одном из сочинений, помню, я признался, что хотел бы быть похожим на Василя Быкова, поскольку он — наш, близкий, родной. Хоть и знаменитый. Хоть и неудобный для многих. Его отважному перу принадлежали портреты наших соотечественников, не лишенных слабостей и моральных изъянов, порочных и проклятых, снискавших хулу и достойных забвения антигероев. Его кредо — контрасты. Контрасты с тем, что приходилось читать ранее, с тем, чего в те времена ожидали от литературы. Возможно, мой рассказ о нём также станет данью верности этому приему. Экзистенциальная философия Быкова сближает его, а заодно и всех нас с неким всемирным разумом, что призван любой ценой поддерживать баланс гармонии в природе, в обществе, в искусстве. И сегодня, когда Быкова уже нет с нами, наши души балансируют у края бездны, опустошенные материализмом, распятые розой глобальных ветров, цепляясь за жизнь. Любой ценой...

Следом за эпохой пламенной борьбы наступила короткая оттепель. Смуту тектонических сдвигов сменила «невыносимая легкость бытия». А он продолжал воевать. Тем более что «основные моральные критерии» стали подтверждать свою незыблемость все реже. Сердце фронтовика-идеалиста стало болеть за судьбу Беларуси, за нравственную состоятельность народа, за родной язык. То, за что шли в атаку, ради чего месяцами кормили вшей в окопах, казалось, увы, также померкло, утратило сакральную ценность, сошло с авансцены... А как же тогда они — Петрок и Степанида из «Знака беды»; Сотников; Иван Терешко и итальянская студентка Джулия; Витек Свист из «Журавлиного крика»; лейтенант Ивановский — все они неужто нас ничему так и не научили?

Наступило отчаяние.

Мой Быков, что тот теленок с дубом, взялся бодаться с глыбой государственной идеологии. Тогда, в начале девяностых многие оказались на распутье. Писатель запутался в образах, гений — в идеях. Ветеран войны окончательно подорвал здоровье. А ведь скольких уже не пощадили жернова системы! Вчерашний Дон Кихот, белорусский Хемингуэй, наш собственный Ремарк как-то незаметно превратился в угрюмого дядьку с тяжелым взглядом из-под бровей. Я, его читатель, вдруг ощутил, что в чем-то очень виноват перед ним. Получается, не понял, не так прочел его повести, отчего говорю на языке, которому обучен с детства, отчего как умею, как Бог дает, живу на своей белорусской земле, где всегда жили мои предки. Живу со всеми в согласии. И убежден на все сто: беззаветную преданность Родине мятежными политическими амбициями ни за что не оправдать, не преумножить. Будь ты хоть трижды пророк — в своем отечестве этот номер как правило не проходит. Если художник пускается во все тяжкие политики, без остатка пожираемый ее трясиной, художником быть уже перестает. История учит: бунт на пароходе современности для великих всегда завершался сходом с оного. Без возврата.

Трудно поверить, что ему, творцу, прославившему силу духа, мудрость народную, так просто было внушить ценность идеи независимости.  Как будто символический веник совершеннее за счет его распада на горстку отдельных прутьев.  Пороков из общества, сора из сознания людей таким веником уже не выметешь. Всякое инакомыслие, диссидентство и политическая возня — перед чистотой человеческих нравов ничто. Ибо нравственность первична и включает все перечисленное в свою орбиту. Не так ли?

Похоже, мой Василь Быков все-таки затерялся где-то в пионерско-комсомольской юности. А жаль.

Этот, другой, стал моей болью, укором на всю жизнь. Понять бы, в чем его укор. Листаю страницы знакомых повестей, подолгу вглядываюсь в лицо их автора на снимке. Силюсь понять, кто же прав: автор или читатель. Вы? Или я? Дамоклов меч или гордиев узел. Чья возьмет? Только «разрывающий» кашель Сотникова откуда-то доносится мне в ответ...